Я думаю, что точно этот документ и, кстати, все, что было перед подписанием этого документа, свидетельствуют о том, что оппозиция по крайней мере поняла, что отличает современную оппозицию от предыдущих лет, что одолевать себя это означает уничтожать себя. Почему выборы в парламент в 2006-м и в частности 2007-м годах не дали желаемого результата? Я думаю, значительная причина объясняется тем, что было взаимопреодоление. Я действительно искренне верю в то, что эти шаги, которые были перед подписанием – это понимание, которое на сегодняшний день достигнуто, о чем свидетельствует само подписание. Есть основания говорить о том, что такого взаимного одоления не будет на этих выборах. Говорить об объединении оппозиции как таковой, учитывая тот факт, что существует разница идеологического, политического характера в отдельных позициях этих политических сил, которые на сегодня составляют оппозицию, мне кажется, будет значительно сложнее. Но до выборов это не будет иметь такого большого значения, как наоборот после выборов этап формирования оппозиции в парламенте. Там уже будет зависеть от самого политического мастерства лидеров отдельных политических сил, которые войдут в парламент.
В письме Юлии Тимошенко из Качановской колонии речь шла вообще об объединении в одну политическую силу. Кажется, в нынешних условиях об этом говорить вообще тяжело.
Нет, думаю, что это вопрос времени на сегодняшний день. Хотя помню, что даже в 2005 году в разговоре уже тогда с премьером Юлией Тимошенко я как раз настаивал на том, чтобы мы объединились – имеется в виду БЮТ и „Наша Украина” – в одну политическую силу. Она почему-то тогда считала, что это было рано. Я думаю, что если бы она сейчас вспомнила о нашем разговоре, я убежден, что она сказала бы, что это была ее ошибка. Что нужно было это делать раньше.
Вот, кстати, оппозиционные силы на митинге на Софийской площади в воскресенье объявили власти ультиматум относительно освобождения экс-премьера Юлии Тимошенко. Такое мнение Роман Безсмертный зачитал. Вы это читали. Имеет ли это такое принципиальное значение?
Если для кого-то это до сих пор тайна о том, что оппозиция как в парламенте, так и за его пределами, за стенами парламента ставит в максимально категорической форме требование об освобождении лидера оппозиции, одного по крайней мере из лидеров оппозиции Юлии Тимошенко и Юрия Луценко, тогда я должен сказать, что такой человек не читает или не слушает то, что происходит в средствах массовой информации. Меня удивляет позиция Романа Безсмертного потому, что он прекрасно понимает, что это твердая бескомпромиссная позиция всех без исключения политических сил, которые входят в оппозицию сегодня.
Ваш бывший лидер Виктор Ющенко праздновал в День Соборности не с оппозицией, а с президентом Виктором Януковичем. Как вы расцениваете этот факт? Может ли он свидетельствовать, что Ющенко выступает на стороне Януковича и Партии регионов и поддерживает политику, которая сейчас проводится в стране?
Это большая ошибка с его стороны. Я читал то, что говорила пресс-секретарь президента Ющенко, где она говорила о том, что существуют определенные протокольные требования. Но существуют определенные моральные. Как раз здесь нужно было показать, что есть категорическое несогласие с той политикой, которую проводит президент Янукович, которую ведет теперешний режим. Я думаю, что было бы очень важно, если бы Ющенко как раз подал такой сигнал – символический жест обществу, что он не хотел бы, чтобы его как то объединяли с тем, что сейчас происходит на Банковой или на Грушевского.
То есть это ошибка?
Считаю, что это ошибка.
Перейдем к более приземленным вещам, но не менее важным. Президент Украины Виктор Янукович направил в ВР новый проект УПК. По словам советника президента, руководителя главного управления по вопросам судоустройства Администрации президента Андрея Портнова, этот документ прошел международные экспертизы и учел 95-98% предложений международных экспертов. Вы уже, я так думаю, познакомились с этим проектом, предложенным президентом, и у вас есть свой проект. На самом деле то, что предлагает президент, приближает нас к европейским правовым стандартам в ведении уголовного процесса?
Я также когда-то слышал господина Портнова, когда он хвалил антикоррупционное законодательство, которое было принято. И слушал также министра юстиции Александра Лавриновича, которые говорили о том, что учтены все требования, все рекомендации европейского сообщества или, например, передовой антикоррупционной организации в Европе – GRECO. Со временем оказалось, что это не совсем соответствует правде. Я не хочу сказать, что это откровенная ложь, но сейчас мы знаем, что GRECO все-таки требует, чтобы по линии борьбы с коррупцией все-таки были учтены те довольно серьезные замечания, которые были высказаны еще в 2005 году, когда мы как раз входили в GRECO. Я убежден, что такая же ситуация с этим проектом, который внесен президентом Украины. Хотел бы объяснить почему. Конечно же, первый позитив этого проекта. Во многих довольно важных отраслях этот проект делает заметный прогресс. Вводятся, для примера, значительно более четкие требования при принятии решений применения мер пресечения. Вводится такая возможность, как домашний арест. Вводится институт следственного судьи, который должен контролировать как органы прокуратуры, так и органы правопорядка относительно сохранения прав и свобод человека при проведении любых процессуальных действий. Однако, поскольку очень хорошо знаю этот проект, я признаюсь: этот проект, подготовка его началась в 2005 году, когда была создана на уровне Министерства юстиции соответствующая рабочая группа. Эта группа тогда со временем прошла разные стадии переформирования в Комиссию за демократию, которую возглавлял один из моих преемник на должности министра юстиции Сергей Головатый. И фактически эти же самые люди разрабатывали этот проект, в который, кстати, значительную часть внес я. Но что плохо в этом проекте, что не сумела все-таки группа при завершении работы над проектом, на чем я настаивал и постоянно пытался толкать эту группу в этом направлении – сохраняется в проекте, к моему большому убеждению, сама структура, которая является советской. То есть, имеются отдельные изменения, отдельные инновации, которые накладываются на скелет. Скелет остается советским. Если прочитать мой проект и взять президентский проект, то очень заметна будет существенная разница. Президентский проект работает на то, чтобы усилить роль органов прокуратуры и органов правопорядка – милиции, СБУ и других процессуальных лиц, которые имеют определенные полномочия и определенные обязанности в уголовном процессе. Мой проект делает главный и максимальный акцент на том, чтобы были сохранены права человека.
А в чем это раскрывается?
Взять, например, институт следственного судьи. В президентском проекте его полномочия довольно ограничены. Там есть его возможности, например, сделать соответствующие замечания органам прокуратуры или следователям. В моем проекте любой шаг, который делает милиция, который делает прокуратура, который делает то, что мы называем в нашем проекте „сторона обвинения”, должен быть согласован со следственным судьей.
В президентском проекте предусмотрена должность следственного судьи, которого избирают судьи?
Он назначается среди состава судьей, которые работают на соответственном территориально-административном уровне.
Но в вашем проекте у этого судьи довольно большой круг возможностей, а в президентском ограниченный. Такой должности у нас раньше не было?
Не было. Фактически, я больше скажу, такой должности вы не найдете, точно такого аналога, в любой другой стране. Это действительно наш вклад в современное понимание уголовной юстиции. Я приведу конкретный пример. Задерживается человек. Милиционер задержал человека, имея соответствующие основания это делать. В президентском проекте он должен представить этого человека, эту личность, которая задержана милиционером, на протяжении 72 часов. В моем проекте дается для этого, определяется обязанность милиционера представить, физически представить, не документально – просто принести к следственному судье какие-то документы, физически представить личность, которая задержана на протяжении 12 часов. И с того момента следственный судья и фиксирует, что эта личность является предметом уголовного процесса, и он следит за каждым этапом. То есть, например, объяснены ли человеку его права. Например, опять-таки в президентском проекте существует почти формальный поход к тому, что следователь или милиционер обязан на каком-то этапе, не определено, кстати, на каком, объяснить лицу, которое задержано или по которому определяется его статус как подозреваемого, или же со временем обвиняемого, объяснить ему его права. В моем проекте этого мало – милиционер, который задержал лицо, должен убедится в том, что лицо понимает эти права. Я буду говорить откровенно, основная часть моего проекта – я позаимствовал из опыта американской уголовной юстиции.
Но несмотря на это, следственный судья сможет контролировать работу правоохранительных органов. Без него нельзя арестовать человека. Именно он определяет, какая мера пресечения будет применена. Именно с санкции этого судьи могут произойти наложение ареста на имущество, различные негласные следственные действия – все это он должен контролировать. Все это серьезно может повлиять на следствие, и в случае, если этот судья придерживается именно норм процессуального кодекса, все-таки это значительно повлияет на ситуацию.
Однако, если внимательно прочитать один и второй проект – это позитивный момент в президентском проекте. Я бы хотел, чтобы президент сделал полный шаг, а это полшага, это даже четверть. Если требовать, чтобы милиционер или следователь применяли принцип, который в англосаксонской системе называется, который означает независимый процесс – это формальный перевод. На самом деле следственный судья или аналогичная должность, судья, например, в американском судопроизводстве, если он, например, убедится в том, что не то что буква процессуальных требований была нарушена, но что даже дух процессуальных требований был нарушен, он может закрыть дело.
И это очень принципиально?
Конечно.
То есть в президентском проекте там по факту довольно-таки формально описаны действия и права следственного судьи?
Если немного преувеличить, то я бы сказал, что вы правы.
Вы говорили, что президентский проект направлен на поддержку усиления роли прокуратуры. У президента предусмотрено совершенствование общих положений досудебного следствия, процессуальное руководство расследованием будет осуществлять прокурор, который будет давать поручение следователям, сотрудникам органов внутренних дел, но сам прокурор не может проводить следствие, кроме ограниченных таких моментов, в которые я не буду углубляться – возможно, я и не до конца все это понимаю. Но в чем здесь меняется роль прокурора?
Она меняется. Фактически усиливается то, что сейчас делает прокуратура и так. То есть фактически это ни для кого не является секретом, что роль следователя, который, кстати, интегрирован в систему прокуратуры, определяется прокурором. Независимость следователя – это для нас миф на сегодня. Доказательством этого является то, что немного больше 1% уголовных дел, которые доходят до суда, получают оправдательный приговор. Для меня это является свидетельством того, что нет взаимного контроля, который должен был быть.
Если тебя привлекли к ответственности – то, что тебя посадят, вероятность большая?
Безусловно. Я объясню, в чем состоит разница между двумя проектами. В президентском проекте – прокурор координирует и даже руководит работой следственных органов. В моем проекте – роль прокуратуры, роль прокурора или государственного обвинителя сводится исключительно к одной позиции – принимает он решение относительно вынесения обвинительного акта, он обвиняет от имени государства лицо в совершении преступления. И это не во всех случаях. В случаях тяжких преступлений прокурор должен получить разрешение от того, что мы называем Суд присяжных. Суд присяжных как институт в моем проекте отличается от того, что я называю Коллегия присяжных. Это два отдельных института.
То, что в президентском проекте предусматривается, что прокурор, который ведет расследование, руководит им, будет и в суде заседать, это хорошо?
Нет, я считаю, что это очень плохо. На этапе следствия, на этапе досудебного расследования не должно быть там прокуратуры. Какова его может быть там роль, если мы имеем уже следственного судью, который будет следить за сохранением прав подозреваемого или обвиняемого? Так какой может быть роль прокурора? Он, конечно же, будет руководить следствием в том направлении, что ему нужно. В моем проекте прокурора нет. Он ждет, чтобы следователь завершил следствие. Следователь приносит ему материалы, ставит ему на стол. И соответствующий документ есть, который сопровождает эти материалы. Как правило, этот документ, который просит прокурор вынести обвинительный акт, то есть обвинить лицо в совершении того или иного преступления. Прокурор берет этот материал, смотрит, и он должен убедиться в том, что были соблюдены все процессуальные нормы, не было никаких нарушений. Например, не было незаконного обыска, на основе чего были получены какие-то доказательства, потому что доказательства, которые получены на основе или на протяжении какого-то незаконного обыска – или жилья, или лица, они не могут быть приняты в суде. В моем проекте это очень четко обозначено. Это даже является основанием для закрытия уголовного дела со стороны следственного судьи. В президентском этого нет. Одним словом, прокурор смотрит материалы, убеждается в том, что процессуальные нормы сохранены, что достаточно, что первичные доказательства, а не вторичные доказательства. У нас мы делаем отделение между тем, что мы называем первичным доказательством. Например, если убийство, то должен быть инструмент убийства – револьвер, или что-то подобное. Это первичное доказательство. И вторичное доказательство. Например, свидетельство лица, что оно видело это лицо приблизительно в такое-то время, когда установлено, что другое лицо убито, и то лицо, которое свидетель заметил, может быть убийцей, но это может быть первичным доказательством, что то лицо, которое подозревается в убийстве, таки совершило это преступление. В президентском проекте такого отделения нет.
Довольно серьезно президентский проект расширяет полномочия прокурора – это реально?
Я бы сказал, он утверждает, закрепляет то, что сейчас прокуратура и так делает.
Святослав Олийнык, депутат, говорит, что этот законопроект является революционным и, по его мнению, противодействие президентскому проекту будет чинить милицейско-прокурорское лобби. Как-то интересно, несмотря на все то, что у них расширяются возможности, несмотря на это все, неудовольствие все равно будет?
Я думаю, что это очень поверхностный взгляд на этот проект, который озвучил пан Святослав. Конечно, на первый взгляд, некоторым прокурорам и следователям это не понравится, потому что даже в самом президентском проекте, где, по моему мнению, слабо выписаны определенные процессуальные нормы, милиционеры, следователи и прокуроры будут обязаны придерживаться хоть в какой-то мере этих процессуальных норм. Однако, с другой стороны, если вчитаться глубже в этот проект, то я думаю, что прокуроры все-таки поймут, что их возможности станут довольно серьезнее. Большого сопротивления со стороны органов прокуратуры или со стороны милиции я не ожидаю. Если бы был принят мой проект, то, конечно, там были довольно серьезные возражения, которые были бы озвучены – они бы кричали и ревели против этого проекта. Потому что мой проект загоняет их в четкие, строгие процессуальные нормы. Нарушение которых имеет следствием закрытие уголовного дела. И, конечно, соответствующие могут быть дисциплинарные последствия относительно того следователя или милиционера, который нарушил эти процессуальные нормы. Это отсутствует в президентском проекте. Если милиционер или следователь нарушил процессуальные нормы, какие могут быть последствия для него?
То есть незаконно добыл доказательства, и тогда для следствия эти доказательства не являются доказательствами?
У меня они называются „сведения”. Они становятся доказательствами, когда прокурор уже на этапе судебного процесса их представляет на суде. На самом суде или Коллегии судей, которые слушают определенное дело, и судья тогда принимает решение относительно учитывания этих сведений, и таким образом они получают статус доказательства. Но, конечно, при принятии такого решения должен быть, в первую очередь, поставлен вопрос, получены ли доказательства в строгом соответствии с процессуальными нормами. Или, например, показания обвиняемого мне после того, как следователь был убежден в том, что обвиняемый четко понимает свои права, вот, например, что он имеет право молчать. Судья должен убедится в том, уже на этапе судебного рассмотрения, что это право было надлежащим образом объяснено обвиняемому. Если это не было сделано, если он просто отбарабанил какой-то текст на бумажке, просто его прочитал и не убедился в том, что обвиняемый понимает это право или право на защиту. У меня там довольно четко написано – какие точно слова должен милиционер при задержании лица сказать лицу, которое задерживается. Вы имеете право молчать. Вы имеете право на защиту. Каждое слово, которое вами будет сказано, может бать использовано против вас. Понимаешь ли ты свои права? И он должен убедиться в том, что лицо действительно понимает свои права.
Еще одним важным нововведением президентского проекта УПК является ликвидация возможности направления дела на дорасследование. Если вина человека не была доказана, то как правило суд направляет дело на дополнительное расследование. С принятием новой редакции УПК рассмотрение дел должно заканчиваться или обвинительным приговором, или оправдательным. Как вы считаете, это прогрессивно или нет?
В президентском проекте это фактически скорее всего формальность. Потому что там предусмотрена возможность в случае оправдательного приговора пойти путем апелляции. В моем проекте, если есть оправдательный приговор, то на этом дело заканчивается. Есть такое понятие, которое называется, когда не может лицо быть дважды осуждено за одно и то же преступление. Я лично считаю, что апелляция после оправдательного приговора – это скорее всего собственно нарушение этого принципа. А если есть обвинительный приговор и вердикт против обвиняемого, он тоже имеет право на апелляцию, он имеет возможность пройти все стадии судопроизводства, чтобы доказать свою невиновность. Это отсутствует в президентском проекте. Мой проект работает на личность. Для того чтобы не было беспредела. В любом государстве фактически монополия на силовые мероприятия сохраняется у власти – прокуратура, СБУ, милиция. И возможность беспредельного применения такой силы является самым большим, как по мне, для любого демократического устройства. Это прекрасно понимали основатели США, когда писали Конституцию США, в частности, когда писали 10 первых поправок к этой Конституции. Я собственно основываю свой проект на том опыте. И на том опыте основывается весь демократический мир.
Суд присяжных. Президентский проект предусматривает, если человек привлекается к ответственности по статье, которая предусматривает пожизненное заключение, то этот человек имеет право требовать суда присяжных, но там такой суд присяжных – два судьи, трое присяжных. У вас шире возможность использования этого института?
Намного шире. Во-первых, я хотел использовать этот іинститут во всех без исключения тяжких и наиболее тяжких преступлениях. Остановился я на особенно тяжких преступлениях. То есть не только по статьям, которые предусматривают пожизненное заключение, а любая статья, где карательная диспозиция статьи предусматривает тяжелое заключение, то есть тяжелые последствия – то, что в уголовном кодексе называется „особенно тяжкие преступления”. У меня существует фактически іинститут присяжных – присутствующие в двух отдельных судах. Есть так называемый Суд присяжных – 18 человек, которые слушают информацию государственного обвинителя, то есть прокурора, который должен их убедить в том, что достаточно доказательств, чтобы вынести обвинительный акт лицу, которое подозревается в совершении определенного преступления, тяжкого преступления. И Суд присяжных тогда дает такое разрешение. Это фактически этап досудебного процессуального процесса – это еще не суд. Есть Коллегия присяжных, состоящая из 12 человек, которые окончательно должны убедиться в том, что лицо, которое обвиняется в совершении определенного преступления, действительно виновато вне всякого разумного сомнения. Это словосочетание в моем проекте является очень важным. Вне всякого разумного сомнения. Если хотя бы у одного из присяжных есть разумное сомнение в том, что обвиняемое лицо совершило преступление – не может быть вынесен обвинительный приговор. Тогда Коллегия присяжных выносит другой вердикт. Просто тогда заходит в зал и говорит, что Коллегия присяжных не могла прийти ни к одному выводу и процесс начинается заново – с другой коллегией. Почему 12 человек? 1215 год, Великая Хартия, которая была подписана между английским королем и английскими лордами – был определен один принцип, который на сегодняшний день определяет демократичность любой системы уголовной юстиции, что лицо имеет право бать осужденным своими равными. То есть если ты аристократ, если ты крестьянин – другие крестьяне должны тебя оценивать. Мы все равны, потому что мы демократия. Но принцип этот сохранился. И потому 12 человек должны вынести вердикт, действительно ли вне всякого разумного сомнения установлена вина лица, которое обвиняется в совершении определенного преступления. Если они не могут прийти к этому выводу без вмешательства судьи, вернее с вмешательством судьи исключительно в случаях, которые предусматривает кодекс. Вот. например, на суде государственный обвинитель внезапно пытается внести на глазах Суда присяжных какое-то доказательство, которое не было предъявлено стороне защиты. Судья тут же должен остановить процесс, вывести из зала суда 12 присяжных, и тогда решается, будет это доказательство принято или не будет, получит ли это сведение статус доказательства. После этого опять вводятся в зал 12 присяжных. У меня это более регламентировано.
Но вероятность того, что ваш проект будет принят, довольно-таки невысока?
Почему вы так думаете? А вы не думаете, что те, кто сидят сейчас у власти, не будут также думать таким образом, что те самые люди, которые окончательно написали президентский проект, они также являются архитекторами этих всяких уголовных дел против Тимошенко, против Луценко и против других? Раньше или позже поменяется власть.
Так им выгодно?
Выгодно как раз мой проект принять, чтобы другая власть, которая придет на место этой, не применяла то, что собственно эти архитекторы дел Тимошенко, Луценко – за что нас весь мир критикует, не было применено против них.
Общаетесь с представителями Партии регионов, доказываете им свое мнение?
Нет. Я сразу могу сказать, что это главный аргумент левой стороне, левому крылу – там сидит Партия регионов, к ним. Я не буду объяснять все детали моего проекта, почему он хуже или лучше. Я прекрасно понимаю, что они обязаны голосовать за президентский проект. Однако они должны понимать последствия. Понять, что те самые люди, которые сорганизовали эту катавасию, которая называется дело Тимошенко, дело Луценко, они писали этот проект, окончательно его готовили для подписи президента, чтобы он его внес. Это должно было напугать их. Он может быть использован против них.
Увидим, я так понимаю, что вы будете еще с трибуны ВР с такими мыслями высказываться, но я не сомневаюсь, что есть депутаты из большинства, из меньшинства, которые слушают нашу программу.
Слушатель: Дмитрий Александрович, Ромны. Господин Зварыч, я послушал вас 20 минут, вы вносите закон об Уголовном кодексе, чтобы там дать полномочия судьям – это неправильно, и вы не мешайте власти. Власть хочет принять закон – дать больше полномочий прокурорам. А вам. господин Зварыч, позор!
Я удивляюсь такой позиции. Потому что я убежден, что господин Дмитрий иначе бы думал, если бы он стал объектом прокурорского беспредела, а такое может быть, если не будут четко прописаны процессуальные нормы, процессуальные обязанности, рамки, за которые не может выходить ни прокурор, ни следователь, ни милиционер. Я убежден, что, возможно, господин Дмитрий является водителем. Но вспомните, как оно было, когда милиционер мог свободно, требовать, чтобы вы открыли свой багаж, чтобы посмотреть, что там что-то есть – может, чтобы подбросить вам что-то в ваш багаж. Например, какую-то пачку наркотиков. И внезапно лицо может таким образом быть абсолютно невиновным и стать объектом собственно самого милицейского беспредела. Я бы очень не хотел, чтобы это случилось с господином Дмитрием.
Анатолий из Луцка спрашивает: ”Относительно Тимошенко, если ее сейчас освободить незаконным способом – просто по желанию определенных политиков, то это будет окончательная смерть для нашей судебной системы. А относительно добывания доказательств. Неужели нет наркотика правды, который бы вкололи подозреваемому в присутствии адвоката, и допросили его?”.
Я о таких наркотиках по крайней мере не знаю. Если должна быть освобождена или Юлия Тимошенко, или Юрий Луценко, они должны быть освобождены на основе действующего законодательства. Возможно, это требует определенных изменений, но то, что делал судья и делают судьи на процессах Тимошенко и Луценко, я бы даже не мог в худшем сне придумать лучшего способа скомпрометировать судебную ветвь власти. Возьмите то, что происходит в суде, на примере Луценко. Когда уже 60 свидетелей, более 60 свидетелей от стороны обвинения дают показания в пользу обвиняемого. Это не те люди, которых притащил Луценко или его за щитники. Это лица, которые привлечены как свидетели как раз стороной обвинения, и они каждый день по очереди по 7-8 свидетелей дают свидетельства в пользу обвиняемого. В демократической системе, в демократическом суде после второго, третьего такого показания судья смотрит на прокурора и говорит: что ты вообще делаешь, ты в своем уме? Мы закрываем это судебное дело, обвиняемый свободен. У нас – более 60. И судья сидит и молчит.
Слушатель: Александр, Харьков. Я думаю, что ничего у нас не изменится, пока у нас будут маленькие зарплаты у милиции, и пока не будет отменена статистика раскрываемости и отмена признаний, и райотделами не будут руководить иностранцы из Швеции. Судьи, присяжные и иностранцы. Прокурор только иностранец – швед. Безупречная репутация и министр МВД и дальше по всей стране на любом уровне честные, кристальные люди. Потому что у нас нет честных людей. Все нормальные люди погибли с оружием в руках.
Существует истина правды в том, что я услышал, – никакая система не работает без честных людей. Но это нужно, чтобы весь народ был честный.
Без независимой судебной системы?
Которая также, между прочим, себя контролирует. Нельзя допускать такого, как мы сейчас имеем. Судебная система абсолютно подвластна президенту и местной власти.
Слушатель: Юрий, Херсон. Я бываю в Киеве на своей машине, и подразделение „Беркут” подъезжает и без всяких объяснений, видит, что иногородний, начинает обыск. Как себя вести, чтобы дать им понять, что этого делать не нужно?
Первый вопрос, который вы должны поставить милиционеру в таком случае, что я, кстати, каждый раз делаю, когда меня останавливают. Я сам езжу за рулем. Милиционеры после нашего общения жалеют, что они вообще меня остановили, потому что я выдвигаю им требование, чтобы они назвали конкретную норму закона, которая им позволяет делать, то что они делают. Чтобы они объяснили, что они делают. Какое основание задержки? Не дай Бог, чтобы согласиться с тем, чтобы они открыли багаж, или что-то подобное. Я не позволяю, чтобы милиционер руку всунул через окно в мою машину. Он не имеет права это делать. Это конституционное ваше право, которое называется „неприкасаемость личности”. Ваша машина, в которой вы едете, является неприкасаемой. Он должен для этого иметь четкую санкцию, чтобы в вашей машине можно было провести обыск.